Петр закусил губу, сжал зубы. Звук, показалось, на секунду ослабил хватку. Чувствуя, как рот наполняется теплым и соленым, Петр подтянул кончиками пальцев свой автомат, уцепил, и медленно, через силу выпрямился.

   "Все верно, - пришла неумолимо ясная мысль. - Зачем скакать по кочкам, когда можно взять обессиленных беглецов на опушке. Под внушающим доверие после опасной пустоты болота прикрытием леса. Подождать, когда враг расслабится, решит отдохнуть. Раса, насквозь пропитанная логикой, не могла поступить иначе".

   Лонгеры, казалось, вышли прямо из древесных стволов. Высокие, молчаливые, они стояли полукругом, целя в Петра соплами короткоствольных плазмометов. Стояли так близко, что Петр смог различить бледные подбородки, торчащие из-под шлемов, заваленные набок восьмерки на сером пластике бронежилетов.

   Чуть поодаль, справа, высился черной колонной их старший. В его руках весело подмигивало сиреневым дуло парализатора.

   Петр Ильич Чайковский.

   Щелкунчик.

   Адажио.

   - Су-у-у, - заорал Петр, заставляя онемевший палец вдавить спусковой крючок.

   - У-у-у, - выл кто-то внутри старшины разведроты Семенова, поднимая его руку.

   - У-у-у, - загудел, распускаясь под мушкой автомата, оранжевый цветок. Вытянулся жаркой лентой, рубя наискось ноги, туловища, головы, верхушки деревьев.

   Закончить Петру не дали. Хлопнул воздух. Маленькое солнце ударило в грудь, вскрыло кевлар, залезло внутрь и опрокинуло.

***

   В раю было тихо и светло. Мягкий желтый свет пробирался через прикрытые веки, щекотал ресницы. Петр потянулся, сладко, с хрустом, переполненный леностью выспавшегося человека, и открыл глаза.