Конечно, можно было пытаться стрелять и так. Но мгновений, необходимых пуле, чтобы рассечь наполненный туманной взвесью утренний воздух, вполне может хватить проклятому животному, чтобы поднять голову… или выкинуть еще какую-нибудь гадость.

Стрелок почувствовал, что начинает злиться.

Это было плохо. Это было очень плохо, потому что вместе со злостью он почувствовал еще и влажные прикосновения шальных капель, холод, пока еще осторожно начинающий покусывать лишившиеся защиты перчаток руки… упругую твердость подстилки под локтями и запах травы.

Ни к черту!

Он медленно убрал палец за пределы спусковой скобы.

Его мишень казалась маленьким пятнышком, едва больше паутинных нитей прицела, в перекрестье которых она, словно крохотный паучок, надежно угнездилась. Тысяча ярдов – не шутка, собственно, точный выстрел теоретически был за пределами возможностей его винтовки. А влажный воздух, добавляя в задачу лишний «Большой Икс», делал решение почти невозможным.

Но, кроме технических характеристик, в мире иногда появляется еще кое-что…

Стрелок моргнул. Вдохнул-выдохнул, затем на пару секунд задержал дыхание…

Сначала из мира ушли звуки. Шорох травы, щебет проснувшихся птиц – последним пропал стук его собственного сердца. Потом пропали краски, оставив лишь черное перекрестье прицела и полдюжины оттенков серого за ним.

Потом пропал и сам мир, сузившись до «тоннеля реальности», заключенного в черные кольца оптики. Отныне и вовек вселенная начиналась от передней линзы объектива и заканчивалась продолговатым пятнышком там, впереди.

Стрелок ждал.

Впрочем, назвать это ожиданием – значило бы не сказать почти ничего. Состояние «боевого равнодушия» имеет с обычным ожиданием примерно столько же общего, сколько нервно расхаживающий по платформе в ожидании опаздывающей электрички пассажир – с возвышающимся на той же платформе фонарным столбом. Так ждет восхода солнца высящийся среди травы замшелый валун с плоской вершиной – он уже видел его миллионы раз и столько же увидит вновь, и время для него – меньше, чем ничто…