– Ну-с, каков кофе? – спросил он.

Я надеялся, что он наконец объяснит, в чем дело, а он спрашивал о пустяках.

Я что-то пробурчал в ответ.

– Превосходный! – воскликнул он, словно соглашался со мною, будто спрашивал не он у меня, а я у него.

Мне было решительно все равно, и я не стал возражать.

Несколько минут он наслаждался своим кофе в молчании. Потом неожиданно крутанулся вместе со стулом и, ткнув пальцем в угол, где, прилежно склонившись в нашу сторону, голубел треухин ДС, торжествующе произнес:

– Ловко я их околпачил! А? – он так же резко повернулся ко мне, в аспидно-зеленых глазах его запрыгали дурашливые огоньки.

– Зачем вам это понадобилось? – неохотно спросил я.

– Все очень просто, мой мальчик: я стар и никогда не смогу привыкнуть к этой диковинке, – он опять ткнул концом сигары в угол, где молчаливо и настороженно затаился ДС. – Моя молодость прошла до этого изобретения. Я привык говорить, что хочу и как хочу, не выискивая обтекаемых формулировок для мыслей, как приучили вас. Впрочем, вам это ничего не стоит: вы с рождения попадаете в русло Единой Системы Воспитания. Надеюсь, что при моей жизни не будет изобретен Доброжелательный Улавливатель Мыслей. Теперь-то этого наверняка не случится, дальнейший прогресс науки на Тибии невозможен.

Я чуть не выкатился из кресла. У меня начала дрыгать правая нога, и я стиснул колено руками, чтобы он не заметил моего волнения. То, что он говорил, было неслыханным святотатством. Неужели он заговорщик? Но странно: одновременно с удивлением я испытывал непостижимое шальное наслаждение от того, что слышу кощунственные слова.

– Я хочу поговорить с тобой откровенно, – продолжал он. – Готов ли ты выслушать меня?

– Готов, – выдавил я.

– Мне с первого взгляда почудилось, что в тебе сохранилась еще любознательность. Теперь это исключительно редкое качество, а было время, когда почти все были любознательны. Там, в клинике, нельзя было говорить, поэтому я и пригласил тебя за город. У нас есть немного времени: раньше чем через час аварийная команда ДС не нагрянет.