Медленно очнувшись, он увидел, что толстый хозяин склонился над ним, точно сальная луна. Мысль об Илейт более болезненная, чем удар кинжалом, вернула его в мучительную действительность. Он опасливо оглядел темную комнату и увидел, что жрецы уже ушли, и ложе опустело. До него донесся напыщенный замогильный голос старика:

— Служители Мордигиана милостивы, они простили тебе помешательство и неистовство только что понесшего утрату человека. Хорошо, что тебе не чужды сострадание и чуткость. Фариом резко выпрямился, точно его ушибленное и ноющее тело опалил внезапный огонь. Остановившись лишь затем, чтобы поднять свой кинжал, все еще лежавший на полу в центре комнаты, он устремился к двери. Его остановила рука хозяина, схватившая за плечо.

— Остерегайся перейти границы милости Мордигиана. Очень дурно преследовать его жрецов, и еще дурнее входить без разрешения под смертоносную и священную сень его храма.

Фариом едва слышал эти увещевания. Он нетерпеливо вырвался из толстых пальцев и рванулся к выходу, но рука вновь предостерегающе схватила его.

— По крайней мере, отдай мне то, что задолжал за еду и комнату, прежде чем уходить, — потребовал хозяин. — Кроме того, нужно еще заплатить лекарю, что я могу сделать вместо тебя, если ты дашь мне нужную сумму. Плати сейчас, ибо никто не поручится, что ты вернешься назад.

Фариом вытащил кошелек, в котором лежало все его состояние, и вытряхнул на жадно подставленную ладонь кучку монет, которые даже не пересчитал. Не удостоив старика ни прощальным словом, ни взглядом, он сбежал по грязным выщербленным ступеням захудалой гостиницы, точно за ним гнался инкуб, и окунулся в паутину неосвещенных извилистых улиц Зуль-Бха-Сейра.

Город не слишком отличался от всех других, которые он повидал, был, пожалуй, лишь более старым и мрачным, но Фариому, охваченному мучительной болью, дороги, по которым он шел, казались подземными коридорами, ведущими в бездонный и чудовищный склеп.