Почему Примечанию прилепили эту кличку, не знаю, он — что надо, но пилит сук под собой. Бабка говорит, что он проходимец — пилит сук под собой. Дедка вполголоса о нем: «Шут его знает, может он и нонфуист». Они ссорятся, но как-то ласково ссорятся. Всякий раз, когда мы режем свинью, дедка отбирает связку колбас: «Пискун, снеси-ка Примечанию.» Бабка ворчит. Дедка толкает меня в спину: «Иди… Надо уважать — агломерат бесхозяйственный… Вдруг он нонфуист. Чужая душа — потемки.» Бабка мягчает: «Может, и впрямь нонфуист, кто знает. Беги, Пискун.»

Примечание — особняком. Красный домик. Ветхий, крыша протекает, он взял да и прикрыл корытом. Переспорил дождь. Мы с ним часто рыбу. Он меня по голове, как бабка:

— Ты славный агломераш. Сметливым тебя не назовешь, но есть что-то в тебе… Ты злой, подлый, тупой, и все-таки…

После Праздника позвал к себе. Говорит: прочел? — Да.

— То, что там написано, агломераш, вовсе не… как бы это …в общем, не совсем… Словом, ты лучше то не запоминай, а запомни, как я тебе расскажу.

И давай рассказывать. Час, два. Задремал я. Он такую чушь порет. Проснулся. Гля: он плачет, рассказывает, не видит, что я дрыхну, и плачет. Ну, я ему спасибо. А потом вышел от него, набрал камней и все окна перебил. Пусть знает, как разные слова про Послание Разума говорить!

Через неделю на рыбалку. Примечание не догадался, кто окна. Я вдруг расскажи про то, как хотел, чтобы я запомнил. Он давай. Ну я его незаметно в воду пхнул. Вылез — мокрый. То-то. Вона, какие у нее фанерки. А в баньке-то — ну так у меня в кишках и загудело. Во фанерки — да! Он с тех пор часто мне свою чушь порол. А я ему взамен подлянки делал, иногда прямо, чтобы он видел, как я его разговоры презираю.

А глаза у него чудные. Несерые вроде бы. У всех серые, а у него плывут и выбегает Лохматый, а сам почесывается и ласкатель в трубочку фанерки. Ради глаз и ходил к нему. У Фашки вот такие же. Птичьи, круглые. И груди круглые. Фа-а-ашка! Построить без роздыху обормот болото глазищи проход банька несерые…