– Если в стране Андалус воины прячутся за стенами башен и в укрытиях скал, – прорычал Бату, – я прикажу подкатить сюда мои осадные машины и стрелять по ним камнями. Да! Будь на каждом из них хоть доспехи, подобные ханским, где нет щели, куда могла бы проникнуть даже игла, эти доспехи не спасут от града камней, что обрушится на них по моей воле. Отправить стенобитные машины немедленно!

Меньгу-нойон склонил голову и пробормотал: «Уухай».

На сей раз подал голос Бурундай, ходивший в походы, когда малолетний Бату еще не переползал порога материнской юрты.

– О повелитель! Именем пресветлого Солбон-тенгри заклинаю тебя – не рассеивай сил! Не отвлекай свой священный взор от предстоящей битвы! Комаринные укусы не могут повредить Непобедимому Исполину. Но битва, что предстоит нам, будет тяжелее многих и многих.

– Что я слышу? Ты стал бабой, старой бабой, Бурундай-багатур! – Бату-хан выпятил вперед жирный подбородок с редкой седеющей бородкой. – Никто и никогда не мог победить храброго монгольского войска, никто и никогда не мог остановить его поступи. Слышишь – никто и никогда!

– На все воля Великого Хана… Прикажи – и мой хребет хрустнет под сапогом твоего нукера. Но я не твой придворный цоллогч, из уст которого льются лишь хвалебные магтаалы. Я состарился в боях, и должен сказать тебе, повелитель: тот противник, что ждет тебя впереди, не таков, что был прежде. Не таков, как эти глупцы, натягивающие на себя доспехи столь тяжелые, что на коня не могут сесть без посторонней помощи, да и кони их столь неповоротливы, что волы вместо скакунов пристали им больше… глупцы, которые не умеют воевать зимой, хотя здесь зимою теплей, чем летом в краях хитрых урусутов… глупцы, которые строят города так близко друг к другу, что стрела может долететь от одного до другого – хвала Буха-нойону, мы их вытоптали, и табуны наши могут вольно пастись во франкских степях. Но мавры не таковы. Они – бесстрашные всадники, неутомимые в бою, кони их быстрейшие, а сабли – лучшие из всех известных в обитаемом мире!