Великий Хан располагался в хаймаре – северной, почетной части юрты, раскинувшись на троне слоновой кости, спинку которого украшали лилии драгоценной эмали, оправленные в золото. Некогда этот трон стоял в одном из залов Лувра. Брюхо Бату-хана, стянутое халатом из чернобурых лисиц, колыхалось при каждом движении. Ох, не похож был он на стройного и гибкого юношу, что некогда вывел свои тумены на запад с берегов Керулена и Онона, тяготясь властью верховного кагана Угэдея. Бату-хану было сорок семь лет, но выглядел он много старше: сказывались годы войны и власти, пристрастие к жирной баранине и в особенности – к тому кумысу, что был дозволен лишь представителям ханских родов и прозывался черным – не за цвет, однако, а за то, что крепость его повергала пьющего во тьму вернее удара дубинкой.

– Повелеваю также, – продолжал хан, – доставить мне этого батыра Бен-Галеви живым, дабы я сам смог решить его судьбу так, чтобы все четыре угла Вселенной устрашились.

– Но, повелитель, – осмелился возразить Меньгу-нойон, – ничтожные собаки в страхе перед твоим гневом забрались высоко в горы, а сражаться в горах – не дело победоносных монголов. Наши кони теряют там свою резвость, не говоря уже о верблюдах…

Собравшиеся чинно закивали головами в малахаях. Прошли те времена, когда чингизиды на своих сборищах рвали друг другу глотки, словно стая кобелей за суку. Бату-хан крепко приучил их чтить порядок и законы «Ясы», а кто забывал об этом лишался и имущества, и жизни. Урдю-хан, правитель Лондонской Орды, Бирюй-тайчжи, наместник Пары-Сарая, Кююк, хан Кельнский, Меньгу-нойон и другие князья и ханы, главным из которых был престарелый Бурундай (непобедимый Субэдай уже давно отправился на встречу со Священным Правителем) восседали вдоль стен на коврах, как водится, подогнув под себя левую ногу и выставив вперед правую, и не перебивали друг друга.