Забыв о кизяке, Реми мог проповедывать на эту тему часами, и за все годы Альфонс успел выучить каждое его слово наизусть. Не дожидаясь дальнейших парабол о чистоте духа и развращенном Востоке, он потянул свою бадью дальше. Короткая передышка не помогла. Распухшие руки по-прежнему болели, и он с тоской думал, что стоило бы этой суке Маргерите замолвить одно слово – и он был бы среди этих тевтонских баронов, и получил бы в надел, ну, пусть не Пуатье, но хоть какой-нибудь завалящий виноградник. Ведь чуть не каждая фаворитка, если она не последняя дура, тащит за собой родственников, а уж при ее-то положении… Он тяжко вздохнул. Видимо, не зря матушка относилась к этой стерве столь сурово. И как только не разглядела ее, выбирая невесту любимому сыну? Но, может, и к лучшему, что Маргерита забыла о нем. О бедном Шарле, царствие ему небесное, она не забыла…

Он покачал головой, но тут его скорбные мысли были прерваны обжигающим ударом нагайки вдоль спины. Светловолосый раскосый юноша неистово расхохотался, увидев, как раб, которого он огрел на скаку, от неожиданности взвился и, нелепо дрыгнув ногами, покатился по земле. Пошатнувшаяся бадья устояла, но часть молока выплеснулась ему в лицо.

Размазывая молоко по щекам, Альфонс смотрел, как удаляется белобрысый санчакбей. На раздавшийся рядом звонкий женский смех он не обратил внимания. «У этих нынешних – ничего святого, – думал он. – Никакого почтения к священному напитку». Поднявшись, он потащился дальше. Его колени дрожали в ожидании неминуемой порки. Хорошо еще, что теперь за пролитое молоко не привязывают к лошадям и не выгоняют в поле…

Младшая наложница Кююк-хана вихрем ворвалась в женскую юрту. Гал-эхе, старшая госпожа, укоризненно взглянула на нее.

– Где ты бегаешь, да еще босиком? Вот придет наш повелитель, а у тебя и ноги не намыты…