— Да.

— Он — просто сумасшедший.

— Нет. Подожди, — голос Марии упал до едва различимого шепота, как будто она снова испугалась. Она взяла слабоумного за руку. Он тут же нагнул голову и тупо уставился на их соприкоснувшиеся руки.

— А имя у тебя есть? — спросила она таким тоном, словно обращалась к потерявшемуся ребенку.

— Я — Доброжизнь.

— Мне кажется, это совершенно бесполезно, — вставил Хемпхилл.

Девушка не обратила на его замечание никакого внимания.

— Доброжизнь? Мое имя Мария, а это — Хемпхилл.

Никакой реакции.

— А кто были твои родители? Отец? Мать?

— Они тоже были доброжизнью. И помогали машине. Зложизнь убила их во время сражения. Но они отдали клетки своего тела машине. Из них она сделала меня. Сейчас я — единственная добро-жизнь.

— О, господи! — простонал Хемпхилл.

Казалось, что ни угрозы, ни мольба, а спокойное, благоговейное внимание только и способно разговорить это существо. Лицо юноши корчилось в ужасных гримасах; он отвернулся и уставился в угол. После непродолжительного молчания он впервые добровольно проявил желание продолжать разговор:

— Я знаю, что родители были такими же, как вы. Мужчиной и женщиной.

В душе Хемпхилла вспыхнуло непреодолимое желание наполнить своей ненавистью всю эту огромную машину, каждый уголок этого жестокого чудовища. В бессилии он сверлил ненавидящим взглядом стену.

— Проклятая гадина! — произнес он. Голос, точно голос самого берсеркера, сбивался от негодования. — Что она сделала со мной! С тобой! Со всеми, кто оказался в ее власти!

Как всегда, план действий созрел в нем в минуту наивысшей ненависти. Он стремительно подошел к юноше и положил руку ему на плечо.

— Послушай. Ты знаешь, что такое радиоактивный изотоп?

— Да.

— Тут где-то есть такое место, где машина решает, что ей делать дальше. Там должен находиться изотоп с длительным периодом полураспада. Наверно, это где-то ближе к ее центру. Тебе об этом что-нибудь известно?