Уныло соглашаешься, принимая извинения за поздний звонок. Что, да, конечно же, будем отмечать. Когда? Ну, скажем, после завтра, часиков в шесть вечера. Подарок? На усмотрение. Кто будет? Странный вопрос! Спиртное? Не нужно. Все уже припасено заранее.

Затем кладешь трубку, шлепаешь закоченевшими уже ногами на кухню, выкуриваешь сигарету и возвращаешься в кровать.

И пусть поначалу это лишь раздражает. Потом злит. И лишь сейчас вызывает философское равнодушие — некое ощущение фатума.

Я внимательно посмотрел на исписанный листок. Хмыкнул, и сложив, убрал в старую, покрытую трещинками, кожаную папку. Странный, наверное, со стороны обычай — писать мрачные строки. Излагать бумаге то, чего в душе боишься больше всего на свете. Но первый, исписанный в юношеской депрессии листок, потянул за собой остальные, образовав странное, но чем-то забавное правило — незадолго до прихода гостей изложить опасения, доверить свои страхи и комплексы бумаге. В своем роде талисман.

Я провожу пальцем по замерзшему окну и достаю очередную сигарету из лежащей на подоконники пачки. Тянусь к зажигалке.

Бархатная трель звонка за моей спиной — тоже фатум, заставляющий идти к двери, оставив нетронутую сигарету ожидать своей, персональной неизбежности.

Первым, степенно, как и положено преуспевающему бизнесмену средней руки, вошел Игорь. Пожал руку, вручил пакет с чем-то тяжелым — завернутым в яркую обертку и, едва скинув ботинки, двинулся в сторону ванной, громко проклиная погоду, мокрые дороги и городских «обдающих людей грязью» водителей.

Следом впорхнула Инночка. Высокая, ослепляющая водопадом рыжих, припорошенных снегом волос, как всегда изысканно одетая и, несмотря на холод, вкусно пахнущая свежестью. Скинула шубку, обняла, поцеловала, утопив в аромате жасмина и удалилась к зеркалу.