— Погодите-погодите, — тут же насторожился я, — каких ещё чертей в кожаных куртках?

Повесите нас — придут другие.

— Есть такие в Пугачёвской армии, — мрачно сказал капитан-поручик, принимаясь разглаживать замятости на своей поношенной треуголке. — Комиссарами зовутся. Они ведут пропаганду в его армии и по всему Прикамью с Поволжьем, Уралу и Оренбургскому краю.

— Комиссары, — протянул я, вспоминая комиссаров Барской конфедерации. Что может связывать лихих шляхтичей Речи Посполитой с казаками Пугачёва. — Комиссары.

— Комиссары, комиссары, — кивнул капитан-поручик. — И вот что удивительно, особенно сильную пропаганду они ведут на демидовских заводах и среди крестьян, агитируют их вступать в ряды пугачёвской армии.

— И что же, — заинтересовался Самохин, — их слушают?

— Как попов, — ответил капитан-поручик, — в три уха, можно сказать. И после каждого, как они это на аглицкий манер зовут, митинга, за ними уходят два-три десятка человек. Целыми деревнями, бывает, с места снимаются, с бабами, детишками, даже скотиной. Так что армия Пугачёва в лагере напоминает некий табор, вроде цыганского.

На этом разговор сам собой затих. Мы выпили пару тостов для порядку, да и разошлись. Продолжать «прогулку по-Самохински» не хотелось, и мы направились обратно на квартиры Казанского кирасирского.

— Ты тоже вспомнил о польских комиссарах, Пётр? — спросил у меня Самохин, с которого беседа с офицерами-мушкетёрами согнала весь хмель, как и с нас с Озоровским.

— Да, — кивнул я.

— Что-то тут не сходится, — пожал плечами поручик. — Какая может быть связь между комиссарами Барской конфедерации, которых перевешали почти четыре года тому, и тем, что агитируют сейчас, по словам этих офицеров, в армии Пугачёва.

— Может, это алюмбрады, — предположил Озоровский, страсть как любивший разнообразные истории о тайных обществах, готовящих свергнуть нынешний миропорядок.