Но Третий остановил его. - Пусть поглядит! Первый приподнял руку повыше, теперь голыш словно бы парил в черноте Пространства. Но по его живым и почти осмысленным глазенкам было видно, он что-то понимает, ощущает, он, скорее всего, даже признал своих распятых родителей, он смотрит на них и только на них, и лицо его меняет выражение... Первый допускал, что и животным дано ощущать кое-что, пусть рефлекторно, инстинктивно, но что-то они ведь чувствовали, ведь и амебе, когда ее давят, тоже неприятно, а как же! Но Первый знал и другое-амебам не место в Пространстве! И уж тем более на подступах к Системе! - Включай! Третий не прикоснулся к капсуле. Но из ее двигателей вырвалось пламя еще небольшое, напряженно подрагивающее, не достигающее пока распятых, и все же страшное, безжалостное. В пустоте Пространства не было слышно его рева, гуда. И от этого оно казалось еще страшнее. Третий немного отодвинулся - сквозь чешую голени он почувствовал надвигающийся жар. - Чего тянешь?! - не выдержал Первый. Ему надоело держать в вытянутой руке трепыхающееся тельце Голыша. Второй недовольно посмотрел на него. - Все должно быть по инструкции, - сказал он твердо, непререкаемо. Языки пламени выросли. В их ненормальном, неестественно ярком, ослепительном свете фигуры чужаков проявились констрастнее, словно стали больше, словно вырастали в размерах. Стекла шлемов утратили дымчатую пелену, и сквозь них проглянули лица - двуглазые, обтянутые такой же тоненькой светленькой пленочкой как и у голыша. Второй, стараясь придать голосу безразличие и монотонность, врастяжку проговорил:

- В соответствии с тридцать четвертым пунктом Всеобщей инструкции, непосвященные, достигшие пределов Системы, а также представители всех низших рас и всех пограничных подвидов высшей расы без исключения для их же блага подлежат разложению на составляющие или, в случае отсутствия аннигиляционных средств, обычному уничтожению в срок не позднее двух мегелей с момента обнаружения, исключения не допускаются...