Колобов нервно перевернулся с боку на бок, но ощущение неудобства не прошло. Ему было тяжко. Мешали руки, мешали ноги, сковывала движения постылая грудная клетка, колом застрял в организме чертов позвоночник. И лучше не вспоминать было о черепе, словно в насмешку гарротой стянувшем непомерно разбухший мозг. Во рту было то ощущение, о котором покойный дед Колобова мудро говаривал: "Будто медведь нагадил".

Спихнув с лица многопудовое одеяло, Колобов удумал было позвать жену Цилю, но трудно вспомнил, что третьего дня уехала она в отпуск, на юг. И если следовать элементарной логике, то окажись Циля дома, уж наверняка не было бы прошлого вечера. Эта мысль радостей жизни ему не добавила. Она могла предвещать лишь то, что в холодильнике нет желанной бутылочки минеральной воды "Арзни", даже и не пахнет ледяной простоквашкой в банке из-под съеденных намедни соленых огурчиков... пряных, при чесночке и перчике... в ядерном рассольце...

Колобов тихо застонал и разлепил неподъемные веки. Ему тут же захотелось смежить их вновь и по возможности не прибегать к новой попытке созерцания действительности никогда. Ну хотя бы до приезда Цили.

Из этой суровой действительности на него надвигалось полное укоризны аскетическое лицо Дедушева.

- Вий чертов, - сказал Дедушев. - Убить бы тебя за твои дела.

Колобову стало запредельно плохо и жаль себя.

- За что? - прошелестел он, чуть не плача. - За какие дела?

- Ну что ты с собой творишь! - с озлоблением воскликнул Дедушев. - Ты ведешь безобразный, похабный образ жизни! Стоило жене исчезнуть - и ты словно с цепи сорвался!

Колобов с натугой приподнялся на своем одре.

- Тебе этого не понять, - уже связно произнес он. - Ты никогда не был женат. И не будешь. Такие, как ты, обречены на вечную свободу. Но они же ни хрена в этом деле не смыслят! Помнишь фильм "Это сладкое слово - свобода"? Не про тебя. Ты, Дед, раб своей свободы, мученик ее. Бедолага.