Боба смотрел на нее так же холодно.

— Они мои.

Мальчишка рядом с ним начал хныкать. Боба посмотрел вниз на него. "Тихо", — прошептал он.

Боба посмотрел на лезвие в своей руке, потом на девчонку. Он увидел, как на ее худом лице промелькнула тревога.

Тревога? Или, может быть, страх?

"Страх — твой друг, если это страх твоего врага", — обычно говорил отец.

Но было непохоже, что девчонка боится Бобу. Она продолжала вызывающе смотреть на него. Он видел, как она бросила быстрый взгляд на мальчишку, которого удерживал Боба.

Она не боится меня, подумал Боба. Она боится за него.

— Верни мои вещи, и я отпущу его, — сказал Боба. — Видишь?

Он держал лезвие, затем убрал его за пояс.

— Я хочу только то, что мое.

Нотка отчаяния закралась в его голос. Не потому, что он боялся, хотя, конечно, он боялся. Только дурак никогда не боится.

Я не могу потерять их. Он почувствовал холод под ложечкой, как будто кто‑то держал там нож. Это все, что у меня осталось от него.

— Твое? — Девчонка горько усмехнулась. — Не верю, хотя…

Она шагнула к нему. Боба мельком увидел, что позади нее остальные дети неподвижно наблюдали.

— Ты должно быть очень умен или везуч, чтобы заполучить в свои руки боевой мандалорианский шлем, — продолжала она. — Мы всегда ищем умных новобранцев. И везучих.

Боба тряхнул головой.

— Мне не интересно. Я работаю один.

На худом лице девчонки медленно появилась жесткая улыбка.

— Тогда ты не долго протянешь на Татуине, — сказала она. — И тебе потребуется вся твоя удача.

Она медленно подняла руку. Ее кисть сжалась в кулак. Остальные дети сделали то же. Боба смотрел на них. Их кулаки раскрылись, как будто расцвели ядовитые цветы. Они держали руки поднятыми, ладонями наружу, так, чтобы Боба мог видеть.