Когда они миновали вершину подъема, Кинкар покачнулся, с трудом удержавшись в седле. Отчасти это было вызвано столкновением с каким-то невидимым барьером. Но главное было в другом. Грудь его прожгла адская боль, словно в нее всадили раскаленный стержень. Юноша был настолько уверен, что пущенное преследователями копье настигло его, что даже опустил свой взгляд туда, где слабо трепыхалась Воркен. Он был готов увидеть торчащий из своей груди острый наконечник и только удивлялся, как это он остался жив после такого удара. Но никакого наконечника не было, и Кинкар понял, что копье тут ни при чем. Но тогда откуда же эта невыносимая боль, огнем жгущая его грудь где-то под латами и камзолом?

Единое! Какие-то непостижимые для Хранителя причины разбудили его мистическую силу в тот момент, когда всадники миновали гребень подъема. Что это были за причины, Кинкар не знал и не смел спрашивать. Те, кого именем Троих избирали в Хранители Единого, держали в тайне оказанную им честь, и соблюдение тайны должно было приниматься безропотно, как и выполнение любых других обязанностей, связанных с их Делом. Он не решался даже прикоснуться к тому месту, где пульсировала эта боль, словно чувствуя, что худшее еще впереди.

В центре долины был небольшой бивак: два или три шатра, наскоро сооруженных из одеял и плащей. Сейчас его поспешно сворачивали несколько мужчин, скатывая одеяла и швыряя их на спины ларнгов. Чуть поодаль находилось нечто чрезвычайно странное. Его облик так же не вязался с обликом импровизированного лагеря, как не вязался бы, скажем, корабль Неба с телегой торговца.

Две колонны, отливавшие ярко-голубым металлическим блеском, были укреплены на фундаменте из сплавленных между собой камней.