«Нет, не может быть», — твердо сказал он сам себе. Не было никаких новостей, никаких достижений, никаких сообщений ни с одного из блуждающих кораблей, ни одна мечта еще не стала реальностью. Он был бы первым кто узнал бы об этом. Не было никаких причин, по которым они могли бы скрыть от него нечто подобное. А он ни о чем подобном не слышал.
— ...а теперь, — говорил Флери, — я не буду больше отвлекать вас от обеда. Будет еще много длинных, громких речей, чтобы помочь вашему пищеварению, я вам обещаю! Но сейчас давайте есть!
Смех. Аплодисменты. Шум и звяканье вилок.
Приглашение не относилось, конечно, к Норману Маршану. Он сидел, сложив руки на коленях, глядя, как они едят, улыбаясь и чувствуя себя лишь слегка обделенным, с мрачным старческим сожалением. Он в самом деле ни в чем не завидует молодым, подумал он. Ни их здоровью, ни их молодости, ни предстоящей им долгой жизни. Но он завидовал их бокалам со льдом.
Он попытался сделать вид, что наслаждается вином и огромной розовой креветкой с крекерами и молоком. По словам Эйзы Черни, который должен был это знать, поскольку благодаря ему Маршан до сих пор был жив, он мог выбирать одно из двух. Либо есть все что угодно, либо оставаться в живых — какое-то время. И с тех пор как Черни, то ли по доброте, то ли от безысходности, стал сообщать ему максимальный срок оставшейся еще жизни, Маршан иногда от нечего делать пытался подсчитать, сколькими из оставшихся месяцев он может пожертвовать ради одного по-настоящему хорошего обеда. Он верил, что, когда Черни посмотрит на него после еженедельного медицинского обследования и скажет, что остались считанные дни, он возьмет эти последние дни и обменяет их на кусок жареного мяса с жареной картошкой и кисло-сладкой цветной капустой. Но это время еще не пришло. Пока ему везло, и у него был еще месяц. Может быть, даже два...