С минуту я глядел в окно и чувствовал, как страх и стресс последней пары лет копошатся внутри черепа и заставляют сердце колотиться все сильнее.

Наконец я сказал:

— Лучшего варианта я пока не вижу. Если «Дюхамел-Стэндифорд» по-прежнему будут держать эту морковку у меня перед носом, вот тогда — да, мне придется пересмотреть свое отношение к тому, чем я сейчас занимаюсь. Будем надеяться, они окажутся умнее.

— Ладно, — медленно выдохнула она.

— Взгляни на дело с другой стороны, — сказал я. — В плане долгов мы в такой глубокой жопе, что деньги, потраченные на этот номер, все равно что песчинка в пустыне.

Она легонько стукнула пальцами мне по груди:

— Какой ты заботливый. Утешил, блин.

— Ну так я вообще отличный парень. Ты не знала?

— Знала, знала. — Она закинула ногу поверх моей.

— Пф, — фыркнул я.

Снаружи гудели машины — еще настойчивее, чем прежде. Я представил себе пробку под окнами. Никакого движения, ни намека на движение. Я сказал:

— Выедем сейчас или выедем через час, до дома все равно доберемся в то же время.

— И что ты предлагаешь?

— Кое-что крайне, крайне постыдное.

Одним движением она оказалась на мне:

— Ну, сиделку мы наняли до полвосьмого.

— Времени полно.

Она наклонила голову, коснувшись своим лбом моего. Я поцеловал ее. Это был один из тех поцелуев, какие мы принимали за должное всего несколько лет назад — долгий, неторопливый. Когда мы прервались, она сделала глубокий вдох и снова склонилась ко мне. Еще один поцелуй, такой же долгий, такой же неторопливый. Энджи сказала:

— Давай еще дюжину таких же…

— О’кей.

— А потом еще немножко того, чем мы занимались час назад…