Но Шера была из тех, кто встречается редко. Она танцевала потому, что ей просто это было нужно. Ей нужно было сказать то, что по-другому не скажешь; она могла существовать только в танце, и только в танце видела смысл жизни. Любой другой способ проведения времени был бы лишен для нее всякого смысла. Я понял это, увидев лишь один ее танец.

Я курил травку, потом был занят едой, потом снова курил (немного, чтобы компенсировать легкую потерю кайфа, вызванную закуской), и прошло больше получаса, прежде чем настал момент сказать нечто более определенное, нежели мое бурчание в ответ на болтовню леди за ленчем.

Когда подали кофе, Шера посмотрела мне прямо в глаза и произнесла:

— Ты умеешь говорить, Чарли? Н-да, она действительно была сестрой Норри.

— Только глупости.

— Глупостей не бывает. Бывают глупые люди, это правда.

— Вам нравится танцевать, мисс Драммон?

Она ответила совершенно серьезно:

— Определите, что такое «нравится».

Я открыл рот и снова закрыл и, наверное, проделал это раза три.

Попробуйте сами найти ответ.

— И, ради Бога, скажите мне, почему вы так настойчиво не желаете говорить со мной? Вы заставляете меня беспокоиться.

— Шера!

Норри выглядела встревоженной.

— Молчи. Я хочу знать.

Я взял инициативу в свои руки.

— Шера, мне довелось встретиться с Бертраном Россом до его смерти.

Перед самой нашей встречей я видел, как он танцевал. Режиссер, который знал и любил меня, повел меня за кулисы: так ребенку показывают Деда Мороза. Я ожидал, что Росс будет выглядеть старше во время передышки за кулисами, но он выглядел гораздо моложе — как будто едва сдерживал свою невероятную способность двигаться. Он разговаривал со мной. А я через некоторое время перестал открывать рот, потому что все равно ничего не мог сказать.