Едва я прикоснулся к нему, с изголовья кресла по моим плечам заскользили две серебристые ленты. Они вперехлест обхватили мою грудь, а затем с легким щелчком закрепились внизу. На ощупь ленты были мягкими, шелковистыми. Недоумевая над необходимостью такой «защиты», я продел под них пальцы, потянул от себя. Ленты легко поддались. Однако стоило мне дернуть их чуть резче, как они плавно вжали меня в спинку сиденья.

Краем глаза я заметил, что Вольфганг делает то же самое, с интересом изучая очередную техническую новинку. Изумленно покачав головой, он прямодушно пробормотал:

— Мне бы в «мессер» такие ремни…

Я покосился на него, вновь с трудом подавляя неудержимое желание двинуть по фрицевской роже так, чтобы вбить ему в глотку все его оставшиеся зубы, но немец благоразумно заткнулся и неуклюже пожал плечами, словно извиняясь.

Наше внимание отвлек пилот, вошедший в катер последним. На нем был черный комбинезон, очень похожий на форму гвардейцев, и шлем, полностью закрывающий голову и лицо. Едва летчик занял свое место, Броуди скомандовал:

— Взлет!

— Точка прибытия? — Голос пилота исходил из динамика на шлеме и звучал слегка приглушенно.

— Вторая российская зона.

— Есть, Советник!

Я замер в ожидании, что произойдет дальше, ведь на месте пилота не было ни штурвала, ни тумблеров, ни датчиков — только изогнутая широкая панель, напоминавшая большой темный экран. Пилот провел пальцами перед экраном, и на нем вспыхнули бегущие колонки символов, ожили линии графиков, а прямо в воздухе перед ним повисли голографические столбцы цифр. Длинные тонкие пальцы пилота ловко парили над сенсорными клавишами, словно он играл на фортепиано. Но самое удивительное, что непроницаемые стены катера вдруг стали прозрачными вдоль бортов, и мы смогли увидеть все, что творилось снаружи. У пилота обзор оказался еще лучше.