Полицейский прищурился.

– Я как на духу, – воскликнул кошмар, растопырив для убедительности глаза-стебельки. – Фсе, фто знал! Фсе, чтоб мне засфефиться! Я федь мог нафрать тебе пофную шляпу, но я фе с поняфием!

– Решил под дурачка косить? Хочешь, чтобы я на тебя Мари напустил? Мари, допрос!

– Где зарыл труп?! – гавкнула Мари. – В смысле, где утопил труп?!

– Она фто у тебя, бефеная? – уважительно спросил Каранбуль.

– А то, – гордо сказал Георг.

Кошмар раскатисто шмыгнул носом.

– Мне нуфно подумать.

– Может, тебя еще сигаретой угостить? – рассердился Георг. – Иди думай, у тебя тридцать секунд.

Склизкий ушлепал в темноту, где принялся думать – протяжно вздыхать.

– Надо же, до чего наука дошла, – сказала Мари. – Теперь и страх записывать можно!

– Что? – оживился Георг. – Правда? Здорово! А то я этой штукой (он помахал диктофоном) уже который год шпану развожу! Все боюсь на какого-нибудь умника нарваться. Надо будет заказать в Управлении. Эй, мыслитель! Время вышло! Или информация, или тебя ждет ад… Ада. И Рита!

Каранбуль вышел на свет и несколько раз горестно вздохнул, напомнив Мари забарахливший кран.

– Ну, корофе, фнаю я офного охламона, который фнает офного отфорозка, который фнает офного обалдуя…

Берег лесной старицы. Заброшенный домик лесника выглядит каким-то озябшим и съежившимся – то ли от красного закатного солнца, то ли от того, что у него внутри.

Небольшое существо, перебегая от куста к кусту, добирается до двери и шмыгает в дом.

– Хозяин, хозяин, хозяин! – из окна с выбитым стеклом доносятся сразу несколько одинаковых голосов. – Хозяин, тебя мешочники ищут. Меня замешковали, все про тебя спрашивали. А я тебя не выдам, не выдам…

Суетливое кудахтанье обрывает другой голос, низкий и тяжелый, от которого домик съеживается еще больше.