- Почему бы тебе не рассказать нам об этом, дорогая? - спросил Джон.

- Нет, я... - сказала Рики.

- Расскажи нам, что приключилось на границе, - сказал Джон.

Его слова были настолько вески, что Рики села, сделав паузу, чтобы справиться со своим дыханием, она глубоко вздохнула и произнесла:

- Мы возвращались из Барселоны, и нам повстречался испанец без документов, который хотел попасть во Францию и хотел, чтобы мы с Джоном провезли его через границу в нашей машине под ковром на заднем сиденье, и Джон сказал, что не против, и испанец сказал, ну пожалуйста, а я сказала, Боже мой, если они, пограничники, разнюхают и поймают нас, то задержат, может, посадят в тюрьму, а вы знаете, какие там тюрьмы, сидишь там днями, неделями, а может, вечно, и тогда я сказала - нет, ни в коем случае. Испанец умолял, Джон говорил, что это дело чести, что мы должны это сделать, помочь этому бедному человеку, а я сказала, что очень сожалею, но не собираюсь ставить под удар детей. Что если меня посадят, а дети попадут в чужие руки на множество часов и дней, то кто им объяснит... а Джон настаивал, ну, короче, получилась ссора...

- Все очень просто, - сказал Джон. - Ты перетрусила.

- Ничего подобного, - возразила Рики, подняв глаза.

- А я говорю, ты сдрейфила, - сказал Джон, - ясно как божий день. Пришлось оставить бедного сукина сына, потому что у моей жены не хватило мужества перевезти его.

- А откуда ты знаешь, что он не преступник, Джон, - сказала Рики. Какой-нибудь беглый политический, тогда бы нас упекли навечно...

- Все равно струсила. - Джон раскурил сигару и подался вперед, сверля глазами жену на дальнем конце стола, за много миль. - Мне претит сама мысль, что я женат на женщине, начисто лишенной смелости. А тебе, малыш, не было бы противно?

Я откинулся на спинку стула, с полным ртом пищи, которую не мог ни прожевать, ни проглотить.

Я взглянул на своего гениального работодателя, потом на его жену, затем снова на Джона и снова на Рики.