За пятнадцатиграммовую монетку если в Пещерах, то можно приобрести банку тушенки или приличный куль муки, а можно и мороженую рыбку. Малый кругляш в пять грамм шел за пол-литра самогона, не хочешь самогон, бери пару-тройку патронов под нарезное или пяток любого калибра для гладкоствольного. Можно, разумеется, сухарями, грибами или порохом да свинцом. За серебряные копейки торговали нитками, бумагой и старым тряпьем или всякой неважной мелочевкой. В Оплоте, тем более в Выселках цены сложились другие – дороже. Но главное золотые и серебряные кругляши с оттиском Михаил Ивановича Скрябова пошли в оборот, их признали все верховоды поселений; монетки обретали важность, их принимали почти везде на известной обитаемой территории, что удобно не только для торгашей. И цены кое-как выстраивались. Как говаривал с важностью Скрябов: определялся прейскурант, а за ним поднимет голову экономика. Экономика, надо понимать, удобная для верховод и тех, у кого есть что-то за душой.

– Патроны и золото точняком взяли, – заключил Гусаров, будто у татарина смели шевельнуться сомнения на этот счет.

– Дрянь получается. Теперь Штуф повесит долг Ургина на нас, – продолжил его мысль Сейфулин. – Тысячу сто двадцать грамм, как никак. В Оплот хоть не возвращайся. Пока не вернем, ни купить там ничего не сможем, ни продать. Даже пожрать никто не даст. Вот влипли, Олеж! Мы же голые теперь! С-суки, ну зачем это они сожгли?! – он вскочил, протягивая руки к костру. – Сами если брать не хотели, зачем?

– Затем, чтобы мы остались ни с чем, и сдохли, раз их пули нас не нашли. Чего здесь не ясного? – Олег сгреб пятерней немного раскисшего снега и обтер им лицо. Голова казалась пьяной, больной, и мысли метались в ней темные-темные. Перед глазами горячий огонек костра, а вокруг холодный беспощадный мир, скованный льдом, занесенный снегом. Кое-где еще теплится людская жизнь, но люди стали что волки. Нет большой разницы, с кем встречаться на тропе, с теми или другими.