Стемнело окончательно, и Асхату пришлось пустить в дело фонарик. Прежде чем заняться погребением, решили немного помародерничать: хоть и мертвые люди, а свои, и не будут они за такое неприличное внимание сердиты на том свете. Может, наоборот – спасибо скажут, что ценные вещицы не сгниют вместе с костями, а принесут кому-то пользу. Самовольцы, прежде чем оставить Ургина, хорошо почистили его карманы: не осталось ни хорошее армейского компаса, ни серебряного портсигара, ни патронов. И амулет яшмовый забрали по глупости: не знали, что в чужих руках эта вещь накличет значительные горести. Единственную пользу, что Асхат извлек из покойного старшего, это кожаный мешочек с солью. Ромку, беднягу, не так обчистили: Гусаров сразу обнаружил в боковом кармане его штанов десяток патронов с АКСа, и в заднем, завернутую в бархатный лоскут заначку – шесть целковиков (пещерные отливали рубли по пять граммов) и два пятнадцатиграммовых скрябца (в честь Михаил Ивановича Скрябова прикипело такое название к этой монете). Еще серебром набралось тридцать копеек. В сумме небольшие деньги, но когда ты нищий: нет даже пустого рюкзака за спиной, нечего жрать и патронов всего на один негорячий бой, то такая находка целое состояние.

Камни пришлось носить от подножья скалы, где заканчивалась осыпь – там имелся участок свободный ото льда. Управились за полчаса, уложив Ромку рядом с Ургином, и навалив над ними небольшой бугорок. В общем, насколько смогли, поступили по-людски, чтобы серая стая или дикие псы не потревожили ребят. Еще бы впить на могилке за благополучие их душ, да где же взять? И отходную Гусаров произнес сбивчиво, неумело, потому что блокнот с молитвами, переписанными с затертой церковной книжицы, сгорел, а в памяти такие слова пока еще не закрепились.

– Душам их тепло и радость, – склонив голову, заключил Сейфулин, далекий от какой-либо веры.

Олег положил на язык щепотку соли.