Отошли немного, оглянулись на черный бугорок под скалой, и направились по тропе. До Восточной Берлоги по светлому часа два ходу, а ночью, когда темень такая, что шею можно свернуть чуть ли не на каждом шагу – ведь кое-где идти вдоль скал над обрывом – так не меньше часов трех с лишком.
В пути Гусарову все вспоминались последние хождения с Ургином. Как на шахте застряли на пять дней без жратвы, и не могли выбраться, ведь рядом основалась здоровенная стая мерхуш. Сколько из лаза не выглядывали, а они все рядом между кедров: пепельно-серые, едва разглядишь на грязном снегу; глазища огромные, словно склянки с темной кровью; и каждая размером не меньше медведя; клыки такие, что любой зверь из прежней жизни позавидует. И собралось бы их две-три, то справились бы – постреляли, но когда такого зверья поболее, то лучше затаиться, лучше с голоду сдохнуть, чем стать ему пищей. Вспоминал и поход в Выселки. Народ в них самый бедный в округе и на ходоков смотрит как на посланцев земли обетованной. Ну а кто гол, тот и зол, и от отчаянья способен на любую дурь. Едва завечерело, напали на него с Ургином местные вшестером без ружей, обрезов, потому что патроны где им взять. Худые, жалкие, обвисшая желтая кожа видна в прорехах одежонки. Ножи повыхватывали, думали так запросто ходоковскими вещами разжиться. Ургин милостливо стрелять не стал, что не похоже на него. Одного отшвырнул, другого ухватил за кадык, а потом говорит таким внятным и ледяным голосом, что остальные застыли, точно в землю вмерзли:
– Никогда не трогайте ходоков. Никогда. Сейчас живете впроголодь, а без нас вовсе сдохните.
Затем вытащил из рюкзака две банки кильки и пакет сушеных грибов вперемешку с сухарями, отдал им, вдобавок великодушно каждому по целковику. После этого Ургина в Выселках зауважали больше, чем двух своих верховод. В Пещерах и Оплоте Ургина не любили и боялись, а в Выселках ему чуть ли не кланялись после того случая. Хотя его никто бы не назвал добрым. Скорее наборот: пощады в нем жило мало, но проступала видная всем справедливость. Особый он был человек, и теперь больше нет особого человека.