Хоть и выспались в тепле, настроение у обоих оставалось невеселее, чем тогда возле сложенной наспех могилки Ургину и Куче. Дело не в том, что Санька-берложник поднял цену за ночлег. Извините, но полуцелковик с брата лишь за то, чтоб попить горького хвойного чаю и поваляться на голых досках – это грабеж. Еще в прошлую ходку берложный взимал тридцать копеек серебром за ночь. Теперь так вот круто задрал до полтинника. Хотя деньги с потерей всех вещей и товара стали самым острым вопросом, дело вовсе не в них. Дело в том, что Бочкаревская банда у Саньки не останавливалась и верно уже грела задницы в Пещерах. Там им дом родной, знакомств и поддержки у каждого больше, чем у Гусарова вместе с Сейфом. Ступать в Пещеры, чтобы свести счеты с Бочкаревскими как-то неумно: все равно что лезть к зверю в логово, где не ты хозяин, и каждый закоулок, каждая тень против тебя. С другой стороны делать-то что? Топать назад в Черный Оплот, два дня в голодухе бить ноги, чтобы, едва откроются ворота, Штуф заорал на весь двор: "Где мое золото?!". Хрен ему что объяснишь. Что вероломством взяли самовольцы, и что золото Ургин принял на свой счет, и мертвый теперь сам Ургин – это все не аргументы. В лучшем случае закроется дверь Штуфовой лавки, в харчевне никто жрать не даст даже за деньги, и половина селения будет глядеть волками. Как же, самого Штуфа – хозяина половины торговли и третьего по рангу верховоду кинули! Топать к Выселкам почти четыре дня занесенной дорогой, мимо леса, где основались дикие псы, и все чаще дают о себе знать зимаки? И какой смысл соваться в Выселки пустыми? Там безысходность, там голодная смерть. Идти к Озерному тоже не вариант. К лихим податься? Так не факт, что примут: лихие – заклятые враги ходоков, хоть и случалось, что обнищавшие ходоки братались с бандитами. Даже если примут с распростертыми объятиями, то подаваться к ним – это последнее дело. Как не крути, а нет больше вариантов: только в Пещеры, и в них или с жизнью расстаться, или вернуть свое, чтобы выжить.