— Хорошо, — сказал он наконец. — Очень хотелось пить.

— Давно ели? — спросил Рэнд. Человек заколебался.

— Давненько, — признался он.

— Возьмите вон ту коробку на заднем сиденье. Берите себе тарелку и вилку. И чашку тоже. Кофе скоро поспеет.

— Не хотелось бы мне, мистер, чтобы вы подумали, что я подошел сюда….

— Бросьте, — сказал Рэнд. — Я знаю, как обстоят дела. Этого нам хватит на двоих.

Человек взял тарелку, кружку, нож, вилку, ложку, подошел к огню.

— Никак не могу привыкнуть, — пожаловался он. — Сроду я не бездельничал. Всю жизнь работал. С семнадцати лет.

— Вам готово, — сказал Рэнд. Он перевернул яичницу на тарелку, вернулся к ящику и взял еще три яйца.

Человек подошел к столику и поставил на него тарелку.

— Не ждите меня, — сказал Рэнд, — ешьте, пока не остыло. Кофе вот-вот будет. Там хлеб, если надо.

— Я возьму ломтик потом, — отозвался человек, — затру им тарелку.

А звали его Джоном Стирлингом. „И где теперь этот Джон Стирлинг? — подумал Рэнд. — По-прежнему бредет по шоссе в поисках хоть какой-нибудь работы, работы на день, на час, — человек, который с семнадцати лет держался работой и вдруг потерял ее?" Думая о Стирлинге, он почувствовал свою вину перед ним. Долг, причитавшийся Джону Стирлингу, он не в силах вернуть. Он не знал, что та беседа сделает его должником.

Они сидели и беседовали и ели яичницу, затирая тарелки хлебом и запивая горячим кофе.

— С семнадцати лет работаю, — говорил Стирлинг. — Золотые руки. И все годы в одной компании. Потом меня из нее вышвырнули. Меня и сотни четыре таких же. Всех сразу. А после и от других избавились. Я не один был. Нас было много. И всех нас не уволили, а просто распустили. И вернуть не обещали. Я понимаю, компания не виновата. Был большой контракт, и с ним не повезло. Не было работы. А вы? Вас тоже отпустили?