— Не буду, — пообещал Зверев. — То помутнение на меня нашло какое-то. Но теперь буду держать себя в руках.

— Да я и вижу, горячка след свой оставила, — согласился дядька, выходя в горницу. — К озеру пойдем? Свечу за исцеление, опять же, поставить надобно.

— Давай на стену сперва поднимемся?

— Отчего не сходить? Глянем заодно, все ли ладно там…

Спустившись с крыльца, Пахом повернул направо, нырнул в проход между домом и хлевом, обогнул груду соломы, прикрытую рогожей, затем по узкой тропе, вытоптанной вдоль склона, поднялся на земляной вал и тут же глянул в одну из бойниц:

— Блестит сегодня золото как, барчук, глянь.

Андрей подошел к соседней бойнице, выглянул. По сторонам, куда ни падал его взгляд, растекался бескрайний океан густого зеленого леса. Лишь изредка то тут, то там, светились проплешины нолей или поблескивали влагой небольшие озерца. Слева, справа, вдалеке поднимались еще холмы, но уже не такие высокие, а далеко у горизонта поблескивало что-то желтое, словно велосипедный катафот.

— Что это там такое, Пахом?

— Как что? То ж Луки, барчук, нечто забыл? Купол храма Вознесенского золотом на солнце отливает.

— Какие Луки-то?

— Да не какие-то, а Великие! В прежнюю-то пору звали их оплечьем Новагорода Великого супротив Литвы, а ныне предсердием Москвы кличут!

«Великие Луки, — тут же щелкнуло в голове Зверева. — Это, помнится, где-то в Псковской области. Граница с Белоруссией, кажется. Ну, теперь хоть что-то понятно. Значит, я в России. Вот только…»

— А какой ныне год, Пахом?

— Дык, семь тысяч пятьдесят третий, барчук, какой же еще? Али изменилось что округ, пока ты недужил?

«Так я, что, в будущем? Мир после атомной войны? Ничего себе фокус!»

— Семь тысяч пятьдесят третий… От Рождества Христова? — после короткой заминки уточнил он.

— Шутишь, барчук? — рассмеялся Белый, постукивая по торчащим из земли кольям в полметра толщиной. — От Рождества Спасителя! От сотворения мира, вестимо.