— Кажется, ты полностью уверен, — сказал Геральт, поигрывая пустым бокалом, — что в обычном

— Оставь, Геральт, — возмутилось чудовище. — О чём ты говоришь? Отцы не помнили себя от радости. Говорил я тебе — я был таким щедрым, что нельзя себе представить. А дочери? Ты не видел их, когда они сюда приезжали — в грубых поношенных платьишках, с лапками, выщелоченными от работы, ссутуленных от переноски бадей. У Примулы ещё после двух недель пребывания у меня на плечах

— Но ты думал, что кто-то мне за тебя заплатил. Кто мог заплатить?

— Прохвост, который пожелал получить остатки моей сокровищницы, а не имел больше дочерей, — отчётливо произнёс Нивеллен. — Людская алчность не знает границ.

— И никто другой?

— И никто другой.

Оба молчали, вглядываясь в нервно подрагивающее пламя свечей.

— Нивеллен, — неожиданно сказал ведьмак. — Сейчас ты один?

— Ведьмак, — ответило чудовище немного помолчав, — я думаю, что в принципе я должен обругать тебя сейчас последними словами, взять за шиворот и спустить с лестницы. Знаешь за что? За отношение ко мне как к недоумку. С самого начала вижу

— Прав. Извини.

— Зараза с твоими извинениями. Видел её?

— Да. В лесу, возле ворот. Это та причина, по которой купцы с дочками с некоторых пор уезжают отсюда ни с чем?

— Стало быть и об этом ты знаешь? Да, причина в этом.

— Позволь тебя спросить…

— Нет. Не позволю.

Снова молчание.

— Что-ж, твоя воля, — сказал, наконец, ведьмак, вставая. — Благодарю за гостеприимство, хозяин. Время трогаться в путь.

— Правильно, — Нивеллен тоже встал. — По некоторым причинам я не могу предложить тебе ночлег в замке, а ночевать в этих лесах не советую. С тех пор, как округа обезлюдела, ночью тут нехорошо. Ты должен вернуться на тракт до сумерек.