Создание было человекоподобным, одето было в поношенную, но хорошего качества одежду, не лишённую изящных, хотя и совершенно бесполезных украшений. Человекоподобие распространялось, однако, не выше грязноватого жабо кафтана — ибо над ним возвышалась громадная, косматая как у медведя голова с огромными ушами, парой диких глазищ и ужасной пастью, полной кривых клыков, в которой как пламя мелькал алый язык.

— Прочь отсюда, смертный человек! — прорычало чудовище, замахав лапами, но не двигаясь с места. — А то пожру тебя! На куски раздеру!

Ведьмак не тронулся с места, не опустил меча.

— Ты что, глухой? Прочь отсюда! — взревело чудовище, после чего издало звук, являющийся чем-то средним между визгом вепря и рыком самца оленя. Ставни во всех окнах застучали и захлопали, сбрасывая щебень и штукатурку с подоконников. Ни ведьмак, ни чудовище не двигались.

— Беги, пока цел! — зарычало чудовище, но как будто менее уверенно. — Если же нет, то…

— То что? — прервал его Геральт.

Чудовище свирепо засопело, уродливо скривило голову набок

— Смотрите, какой смелый, — сказало оно спокойно, скаля клыки и таращась на Геральта налитыми кровью глазищами. — Может не дошло до тебя, что ты находишься на подворье моего собственного дома? А может там, откуда ты родом, есть обычай угрожать хозяевам мечом на его собственном подворье?

— Есть, — сказал Геральт. — Но только относительно тех хозяев, что встречают гостей буйволиным рыком и предупреждают, что разорвут на куски.

— А, зараза, — заволновалось чудовище. — Ещё меня будет оскорблять, бродяга. Гость нашёлся! Разгуливают по двору, губят чужие цветы, хозяйничают и полагают, что сейчас им вынесут хлеб и соль. Тьфу!