Собаки бросились навстречу - кого приветствовать, кого облаять. Высокие, серые, поджарые, они напоминали своих диких сородичей. Из их пастей валил пар, инеем оседая на мордах.

Згано унял их.

Открылась дверь выступающих наружу сеней, и мужчина, черный на фоне желтого света, поздоровался с приезжими. По лестнице вниз он провел их в переднюю, а оттуда - в большую горницу. Ногам было тепло на дощатом полу, устланном где шкурами, где привозными коврами. Раздвижные перегородки были отделаны причудливой резьбой и ярко раскрашены. На побеленных земляных стенах среди росписи, изображающей зверей, растения и стихии, сверкало оружие. На полках стояли ряды книг; от рагидийской печи, выложенной красивыми изразцами, шло тепло; освещало горницу около дюжины привезенных с юга масляных ламп. Среди плодов и зелени, гроздьями свисавших со стропил, помещались цветочные саше для освежения воздуха. Когда вошли путники, одна из девушек отложила в сторону струнный инструмент с выгнутой декой, на котором только что играла мелодичную песню. Последние ноты ещё висели в воздухе, скорее заунывные, чем бравурные.

На помосте, вдоль стен, на подушках вокруг низкого стола, скрестив ноги, сидели люди. Здесь были шестеро детей Доний - от Згано до трехлетней Вальдевании; жена Згано, на время его отсутствия оставшаяся здесь, поскольку он пока был её единственным мужем; двое мужей Доний, считая Кириана, - остальные уехали по своим делам; четыре незамужние родственницы - пожилая, средних лет, молодая и девочка - и сама Дония. Их облик свидетельствовал о том, что все присутствующие здесь - рогавики. В остальном они мало походили друг на друга - одевались и причесывались все по-разному; правда, сейчас, в жарко натопленной горнице, сидели почти без одежды, а кое-кто и вовсе нагишом.

Дония соскочила с помоста, где лежала на медвежьей шкуре, и, мимоходом быстро и горячо обняв Кириана, схватила Касиру за руки.