- Добро пожаловать, друг. - Ее хрипловатый голос немного спотыкался на южных словах. - Эйа, погоди-ка! - засмеялась она. - Прости, подзабыла. Она скрестила ладони на груди, низко поклонилась и произнесла вежливое приветствие, принятое в городе: - О гость, да воссияет среди нас бог домашнего очага!

- Ко мне это не очень-то подходит, - усмехнулся уголком рта Касиру. Или ты забыла за эти три года?

Она посерьезнела и ответила, тщательно подбирая фразы:

- Нет, помню... ты злодей... но достоин доверия, когда у тебя есть на то причина. А зачем же было ехать в такую даль... трястись по ухабам в дилижансе... вместо того чтобы спокойно плыть на пароходе... не будь у тебя нужды в нас... а у нас, возможно, в тебе?

Она смотрела на него пристальным, испытующим взглядом. Он посматривал на неё как бы ненароком, обводя взглядом горницу, но была в этом взгляде воровская острота.

Она не очень изменилась со времен их последней встречи в Арваннете. В свои тридцать пять она сохранила стройность, плавность движений и крепкую хватку. Касиру хорошо видел её, ибо на ней была только матерчатая юбочка, надетая из-за карманов, да ожерелье из ракушек и звериных зубов. Кожу покрывал узор из красных и синих петель. Она была полнее большинства рогавикских женщин, но тело её было упругим, мускулистым. Груди её набухли от молока: матери-северянки продолжают кормить грудью ещё несколько лет после родов, и не только младшего, но и старших детей, детей своих друзей, а то и взрослых, желающих полакомиться. Внешность её поражала: раскосые серо-зеленые глаза, широкие ноздри, большой рот, квадратный подбородок. Волнистые желтовато-каштановые волосы, схваченные расшитой бисером повязкой, падали на плечи. Кожа к концу зимней ночи сделалась ярко-белой, и на коротком носу виднелось несколько веснушек - воспоминание о летней золотой россыпи.

- Садись и располагайся, - пригласила Дония, сказав что-то средним детям и женщинам, и те вышли.