Ее тело гораздо живее, чем мое.

Ее тело знает, что такое страсть. Пусть случайная, пусть ненадолго. От того, что страсть случайна, она не перестает быть страстью. Неужели я никогда не узнаю, что такое страсть? Неужели меня так никто и не разбудит? Неужели мое тело, которое так хотели, так желали, так жаждали тысячи дурацких поклонников, - неужели мое тело так и останется запертым на замок?

Я смотрю на Динку не отрываясь, и мне хочется, мне смертельно хочется, чтобы меня любили так же, как ее, чтобы меня ласкали так же, как ее, и чтобы мое тело отвечало.

Отвечало, отвечало...

Оно готово ответить уже сейчас, внизу живота возникает теплая волна, не жалкая, не застенчивая, какая бывает у меня в свальном грехе с "Будущими летчиками", нет... Настоящая, яростная, сметающая все, что только можно смести, тайфун, цунами...

Вот хрень...

Почему, почему ураган не прошел чуть раньше, когда руки Ангела легли мне на грудь? Почему?

Ангел... Mio costoso...

"А мое тело никто не разбудит, - думаю я, не в силах отвести взгляд от Динки, - мое тело никто не разбудит, если все, что написано Ленчиком в письме, - серьезно. Просто нечего будет будить. Нечего и некому".

- Ну ты и... - Динка разражается потоком отборных ругательств, самым невинным из которых можно считать коронное папахеновское "прошман-довка".

- Диночка... Мне нужно поговорить с тобой, Диночка...

- Поговорить? - Динка смеется хриплым, полусонным смехом. - Поговорить? О чем поговорить, Ры-ысенок? Все, что могла, ты уже сказала.

- Нет. Это серьезно.

- Серьезно?

Стоит ей произнести это, как наверху раздаются совсем уж несерьезные саксофонные "Порнокартинки для веселой компашки с музыкой". Ангел часто играет эту вещь, особенно когда бывает в приподнятом настроении, в хорошем расположении духа.

Услышав "Компашку...", Динка морщится.