Джек тронулся за Лютером, когда заметил, что пиджак у блондина, стоявшего спиной, оттопырился в стороны, трепыхаясь, как крылья летучей мыши. Но ведь только что пиджак был застегнут. Двубортный пиджак, дважды застегнут.

Разозленный тип все еще стоял, отвернувшись от них, ссутулившись, наклонив голову. Из-за своего столь просторного и подрагивающего костюма он казался не совсем человеком, а скорее горбатым троллем. Парень начал поворачиваться, и Джек не удивился бы, если бы увидел искаженную яростью морду зверя, но это было все то же загорелое и чисто выбритое лицо, что и прежде.

Зачем сукин сын расстегнул пиджак, если у него под ним нет ничего такого, что ему вдруг потребовалось? А что может требоваться безрассудному и разозленному человеку под пиджаком, таким свободным, просторным пиджаком костюма? Даже весьма вместительным, черт возьми?

Джек закричал, предупреждая Лютера.

Но Лютер и сам почувствовал что-то неладное. Его правая рука потянулась к пистолету, пристегнутому ремнем к бедру.

Нарушитель имел преимущество, потому что был зачинщиком. Никто не мог понять, что развязка уже близко. Поэтому он мерно зашагал к ним, держа оружие обеими руками, прежде чем Лютер и Джек коснулись своих револьверов.

Автоматная очередь заколотила плотно. Пули ударили в грудь Лютер, сшибли великана с ног, отбросили его назад. Хассам Аркадян закрутился от одного-двух-трех страшных укусов и грузно упал, крича в агонии.

Джек рванулся к застекленной двери офиса и почти укрылся за ней, когда его ударило по левой ноге. Он почувствовал, будто по бедру с размаху саданули железной дубинкой, но это была пуля, а не удар.

Он упал лицом на пол конторы. Дверь, покачавшись, закрылась за ним, автоматная очередь расщепила ее, и клейкие ломти нагретого стекла повалились ему на спину.

Теплая боль выжала из него пот.

Играло радио. Золотое ретро. Дионна Уорвик пела о том, что миру нужна любовь, сладкая любовь.