Никогда еще он так не походил на клоуна. - Ну вот, я и правда не был в тюрьме, мне повезло. Волокут меня эти бродяги по улице и вдруг - кого я вижу? - навстречу эдак враскачку шагает та самая горилла, ну, ты уж догадалась - мисс Моцарт. "Эй, - говорю я, - в парикмахерскую идете, бриться?" "Пора, пора вам за решетку", говорит она и улыбается одному из фараонов. - "Исполняйте свой долг, сержант". Ах вот как, говорю. А я вовсе не арестованный. Я... я иду в полицию рассказать всю вашу подноготную. И заорал: держи коммунистку! Представляешь, как она тут заверещала? Вцепилась в меня, а фараоны - в нее. Я их предупреждал, это уж точно. "Осторожней, ребята, - говорю, - у нее вся грудь шерстью поросла". А она и впрямь лупила их почем зря. Ну, я и пошел себе дальше, вроде мое дело сторона. Не люблю я эту здешнюю привычку - пялить глаза на всякую драку.

Орилли так и остался у нее на эту субботу и воскресенье. Никогда еще у Сильвии не было такого прекрасного праздника, никогда она столько не смеялась, и никогда, ни с кем на свете, тем более ни с кем из родных не чувствовала себя такой любимой. Орилли был отличный повар и на маленькой электрической плитке стряпал восхитительные кушанья; а однажды он зачерпнул снегу с подоконника и приготовил душистый шербет с земляничным сиропом. К воскресенью Сильвия уже настолько пришла в себя, что могла танцевать. Они включили радио, и она танцевала до тех пор, пока, смеясь и задыхаясь, не упала на колени.

- Теперь я уже никогда ничего не испугаюсь, - сказала она. - Даже и не знаю, чего я, собственно, боялась.

- Того самого, чего испугаешься в следующий раз, - спокойно ответил Орилли. - Это все Злой Рок виноват: никто не знает, какой он, даже дети, а ведь они знают почти все.

Сильвия подошла к окну. Город был нетронуто-белый, но снег перестал и вечернее небо прозрачно, как лед. Над рекой всходила первая вечерняя звезда.

- Вот первая звезда! - сказала она и скрестила пальцы.

- А что ты загадываешь, когда видишь первую звезду?