Тем временем туман вился, сплетался в клубки, пока не превратился в небольшой альбом с белой бумагой — Алика один раз видела такой у дочери заморского купца. Дым постепенно развеивался; альбом лежал, совсем как настоящий, на бортике рядом с девушкой, и ветер шевелил выбеленные листы.

Между пружинами был воткнут карандаш — такие были и в селении, но таскать его с собой было неудобно.

Некоторое время Алика смотрела невидящим взглядом на темную морскую воду и горящие огни других парусников, особенно отметила самый большой, "Ураганный Вихрь" (на нем было три огня — на верхушке мачты, корме и на носу, украшенном деревянной фигурой русалки). Задумавшись, пересчитала корабли, сбившись на пятьдесят седьмом.

Карандаш полетел над бумагой, постепенно вырисовывая такое непривычное на вид, но все равно симпатичное лицо, длинные серебристые волосы, резной ларец, древнюю книгу. Змей будто бы внимательно наблюдал за каждым движением карандаша. На другой стороне листы Алика тоже нарисовала Змея — только в его человеческом обличье — таким, каким она его представляла: коренастым, не слишком высоким брюнетом с глубокими голубыми глазами — такими же, как у статуи. Невольно вспомнилась старая фреска с изображением Демиурги — она нарисовала и ее тоже, хотя не была уверена, что получилось похоже.

Рисовать Венеру не имело смысла. Алика совершенно не представляла себе, какой должна быть богиня любви и времени, а смутное описание Змея — Прекрасная. Величественная. Сводящая с ума. Но, впрочем, холодная и безразличная… и не блещущая умом, — не слишком хорошо иллюстрировала образ богини…

Она нарисовала еще одного Змея, свернувшегося на полу и улыбавшегося — одними губами… и с удивлением обнаружила, что уже светает.

Едва успела убрать блокнот, как появилась разгневанная Сельма, и все закружилось в привычной утренней суматохе.