Тротуар возле дома был исчерчен белыми и рыжими линиями «классиков», проведенными с помощью осколков кирпичей. Тут девчонки обычно скакали со склиткой — баночкой из-под гуталина, для веса плотно набитой землей. Но сейчас девчонок не было, разъехались на лето кто куда — в пионерлагерь, в деревню… А вот Вите путевки в фабричный лагерь не досталось. Потому что мама на третий год после смерти Витиного отца стала выпивать, и ее, в конце концов, турнули со швейной фабрики. Теперь она работала уборщицей в магазине «Овощи», а там никаких путевок не было, а если и были, то доставались другим. Отец у Вити умер из-за больных почек, а все годы после войны был токарем на экскаваторном заводе.

Мальчишка перестал катать камешек и, застыв на месте, смотрел на Витю из-за гладкого капота «Победы». Витя скользнул по нему взглядом, подтянул пузырящиеся на коленях спортивные штаны и спрыгнул с крыльца. Уже сделав несколько шагов мимо окон с закрытыми ставнями — Танька Морозова вместе с матерью уехала погостить к родичам на Украину, — он услышал за спиной окрик:

— Эй, погоди!

Витя оглянулся. Мальчишка перебежал через дорогу и направился к нему. Витя на всякий случай пошарил вокруг глазами — но ни палки поблизости не оказалось, ни кирпича.

— Ну? — Он сплюнул, настороженно наблюдая за белобрысым.

Мальчишка был примерно одного с ним роста и не выглядел силачом. Левой рукой он прижимал к груди кулек, правая тоже не делала никаких угрожающих движений.

— Вы… ты Виктор Грибков? — не очень уверенно спросил белобрысый.

— Ну? — повторил Витя. — Допустим. Мальчишка сглотнул, и серые глаза его заблестели.

— Виктор Александрович? — уточнил он.

— Ну? — Теперь эта то ли частица, то ли междометие прозвучала несколько удивленно. — Александрович. А что?

Белобрысый засиял ярче солнца, так, словно Витя сообщил ему: обещанный недавно товарищем Хрущевым коммунизм уже наступил.

— Виктор Александрович Грибков, — торжественно сказал он голосом диктора Левитана. — Поговорить надо. Меня Сашей зовут.