Джейн нарывалась на ссору. Это бывало с ней и дома, в Калифорнии. Но здесь, в Египте, такие настроения стали хроническими. Эх, вывести бы из-под тента старый, некогда бывший армейским вездеход, и драпануть в более нормальные, цивилизованные места. Для начала – хотя бы в какой-нибудь кемпинг.

Меня удерживали разум и стыд, стыд за свой страх, за весь этот полупроснувшийся, глухо ворочающийся в душе ком суеверий. Как-никак, сейчас конец двадцатого века… Фраза банальная, но всемогущая.

Джейн молчала, смотрела в этот дурацкий кусок гранита. А луна бесилась в ритме древнего, страшного рок-н-ролла. И ветер делал то же самое.

– Слышишь? Пустыня говорит со мной, с тобой…

Одна из фирменных глупостей моей невесты. Ее дед родился и вырос в неком Данвиче – месте глухом, протухшем и давно законсервированном в этой протухлости. Похоже, из генов Джейн сия зараза ушла еще не полностью… Но какой смысл убеждать Джейн в том, что пустыня – просто огромная куча песка? А наша нервозность – просто следствие неподходящего для нас климата? Я сам пару минут назад думал обо всем вокруг как о живом, разумном.

Воистину, Египет может стать оптовым поставщиком клиентов для психушек. Разумеется, я говорю не о городах или туристских мотелях, а о пустыне. О глубокой пустыне. Как однажды ляпнула Джейн, здесь кожа чувствует дыхание древних, проклятых владык этой земли… Хотя почему "проклятых"? Фараоны были как фараоны…

– Тебе не надоел скрип между зубов? – я сплюнул все-таки попавший в рот противный, безвкусный песок.

– Дyрак. У пустыни нет рук, вот она и ласкает нас, как умеет. Мы ей нужны, и она зовет, играет, заманивает, как может.

Я еле-еле сдержал точное, непечатное определение таких ласк. Помолчал и категорически заявил:

– Пошли спать.

– Ладно, – Джейн со вздохом встала, отряхнула свои старенькие, но любимые джинсы. Ясно, что она сильно недовольна – я ей испортил полуночное бдение среди фальшивого, мертвого океана из всяких там дюн и остатков скал.