– Ты!… – хрипел старик. – Ты!…

На губах его выступила пена. Старик рухнул на подушки, но, неожиданно обретя новые силы, сумел опереться на локоть и приподняться. Мне мнилось, что я смотрю в глаза самой смерти, ибо взгляд старика исходил уже не из нашего мира.

– Слушай, – заклекотал старик, – слушай и обещай…

– Подойдите поближе, -молодой человек. -• Возле меня оказался маленький доктор. – Выслушайте последнюю волю барона.

Подойдя к умирающему, я склонился над его иссохшим телом. Поросшая седым волосом рука костляво вцепилась в мой кафтан.

– Моя… последняя, – старика затряс сильнейший приступ хриплого кашля, – последняя воля…

И нестерпимо, как бритва по барабанной перепонке, все мое существо располосовал крик:

– Найди золотаря!!! Най… ди…

По телу умирающего прокатилась резкая и страшная волна агонии. Рука его отпустила меня. Из горла хлынула алая артериальная кровь. Все было кончено. Барон умер – да здравствует барон!

Но буду краток. Оставшийся день прошел за самыми низменными хлопотами, из которых отмечу ужин – роскошнейшее пиршество из десяти блюд, названий многих из них я даже не знаю. После ужина я, мама и Клара отправились в баню, расположенную почему-то на четвертом этаже, после чего разбрелись спать. Спальня, которую мне отвели, Леопольд, ты не поверишь, по Размеру как весь наш дом, нет, даже более! Засыпая, я ощутил сильнейший приступ агорафобии. Как и следует ожидать, ночью мне приснился кошмар. Мне снилось, что я какое-то насекомое, то ли муха, то ли таракан. Во сне я метался по огромной своей опочивальне и чья-то огромная ладонь то и дело норовила меня прихлопнуть.

Проснулся я в дурнейшем расположении духа как раз к завтраку, за коим вкушал – завидуй, Леопольд! – устриц в белом вине. Сразу же после трапезы ко мне подошел дворецкий, личность во всех отношениях почтенная. После выражения соболезнований и поздравлений со вступлением в наследство он перешел прямо к делу. Он протянул мне пергамент, такой же, как и завещание, и даже с такой же печатью.