Обед был не то чтоб изысканный, но основательный. Суп из фасоли, говядина, тушенная с луком и морковью, и говяжий же заливной язык. Да полкаравая хлеба. Все это я смела без остатка, утолив жажду темным пивом. Вообще-то я предпочла бы выпить вина, но выбирать не приходилось. Служанка не сказала мне ни слова, тихо прибрала посуду и исчезла. Похоже, она боялась, но вовсе не меня.

Засим вернулся мой освободитель, он же тюремщик, он же возможный работодатель. Тоже, надо думать, отобедал. Убедился, что я не собираюсь освобождать место за столом. Однако на кровать садиться не стал. Подошел к окну, распахнул его (оно выходило в сад, и на яблоне, затенявшей комнату, еще не успели развернуться листья) и уместился на подоконнике. И, не глядя в мою сторону, сказал:

— Я слышал, будто всех Скьольдов перебили.

— Не всех, — сакраментально ответила я. Их не перебили. То есть не было бойни в старом добром смысле этого слова — со вспарыванием животов и отрубанием голов. Все сделала артиллерия. Иногда я уверена, что последней горькой мыслью дедули Бешеного, когда он погибал вместе со своим разбойничьим гнездом, было сожаление, что за него невозможно будет отомстить как положено, даже если кто-то из семьи выживет. Кому мстить? Дураку пушкарю, который палит, куда ему приказано? Это все равно что мстить чугунному ядру, которое разносит в труху вековые стены.

А может, он вовсе и не думал об этом, и я все сочинила.

— Как спасся твой отец?

— Втиснулся в щель стены. Единственной, что устояла.

— Он был сыном Ранульфа?

— Младшим. У старика их был добрый десяток. Все погибли.

— Сколько ему тогда было лет?

— Девять.

Выходит, владетель Тальви интересуется Скьольдами? Добро ему… Но если он хочет обнаружить всех, в ком течет кровь этого древнего рода, ему придется потрудиться.