Мальчик посмотрел на свои руки. Пальцы мелко дрожали. Он посмотрел на Джоффа, но тот даже не пошевелился, и Фредди интуитивно понял: сейчас лучше оставить его в покое.

В коридоре было безлюдно и тихо. Часы показывали 6:17. Из широкого панорамного окна открывался великолепный вид на океан, сиявший в лучах утреннего солнца ослепительными золотыми бликами. Фредди положил на подоконник свой старый синтезатор. С тихим мелодичным звуком развернулась в воздухе голографическая клавиатура.

Он всегда слышал музыку, сколько себя помнил. Тихая, ведомая только ему одному мелодия, звучала в душе непрерывно, вбирая в себя все, что происходило вокруг. Фредди не помнил уже, когда впервые взял в руки синтезатор. Года, наверное, в три. Когда исчезла из его жизни мама, исчезла загадочно, необъяснимо, жестоко, и боль, звеневшая в душе тяжелым диссонансом, вырвалась наконец на свободу…

С тех пор со своим музыкальным инструментом он уже не расставался.

– Какая грусть!- произнес над ухом чей-то знакомый голос.

– Ян Ольгердович!- обрадовался мальчик, оборачиваясь.

– Нет-нет, продолжай, мальчик,- сказал Ян Ольгердович, глаза у него подозрительно блестели.- Какая печальная мелодия! Я хотел бы дослушать ее до конца…

– У нее еще нет конца,- смущенно ответил Фредди.

В Яне Ольгердовиче Ольмезовском трудно было заподозрить ученого с мировым именем, во всяком случае, вот так сразу, с первого взгляда. Это был высокий, атлетически сложенный мужчина, с коротко стрижеными волосами и довольно грубыми чертами лица. Такому место где-нибудь в армии, в десантных войсках, или на боксерском ринге… И лишь золотой значок первого телепатического ранга на воротничке светлой, спортивного стиля, рубашки, говорил о том, что этот человек далеко не так примитивен, как кажется.