Воспоминания казались мне более явственными, чем окружавшая меня реальность. Снова и снова переживал я в своей душе все эти месяцы безотчетной надежды и нечеловеческого напряжения, отчаяния и унижения, унижения перед чиновниками из министерства иностранных дел, перед чиновниками воздушного флота, перед чиновниками бесчисленных отечественных и зарубежных таможен, все эти недоверчивые и подозрительные взгляды, бесконечные проверки и объяснения, взятки и угрозы - все то, что составляло внешние проявления моей жизни после смерти моей жены.

Смерть моей жены - вот была та грань, которая безжалостно разделила мою жизнь на две неравные половины: слишком уж безоблачное прошлое и бесконечно унылое, как серая пелена туч, настоящее. Будущего я себе не представлял. Иногда я спрашивал себя: зачем, зачем даже после смерти я мучаю эту несчастную женщину, перевозя ее в цинковом гробу из одного места в другое, заново бальзамируя при всякой возможности и молясь небесам и преисподней, чтобы они сохранили ее тело от разложения до тех пор, пока я не доставлю его в Малайзию? Ответ на этот вопрос был слишком страшен. Нет, не только любовь... не столько любовь... совсем не любовь подвигла меня на это, но - теперь я могу в этом признаться - то чувство непоправимой вины перед своей женой, которое не оставляло меня с первых дней ее роковой болезни.

Многодневный путь из столицы Малайзии, Куала-Лумпур ("грязное устье"), в нетронутую глубь страны выпал из моей памяти. Спустя десять месяцев после смерти моей жены я нашел себя в жалкой хижине, сложенной из плетеных бамбуковых матов, на окраине глухой малайзийской деревни. Помню, как впервые заглянул ко мне в дверной проем, пригнув кудлатую голову, веселый мужчина с тонкими руками и ногами, с короткой кучерявой бородкой вокруг округлых коричневых щек и неприметного подбородка. На нем были европейские шорты и традиционная рубаха с широкими рукавами, баджу.