— Бесчувственный ты, все-таки, человек!

— А ты чувственный?

Он стоял у плиты, накладывал в тарелку жареную картошку. Люба внезапно почувствовала злость:

— Не чувственный, а чувствительный. Слово «чувственный» означает нечто совсем другое.

— Да знаю я, что оно означает! Но к тебе никак не относится!

— Это ты о чувственности заговорил потому, что до ночи по порносайтам лазал?

— Я работал!

— Хорошая работа.

— Слушай, дай спокойно поесть, а?

— Я просто не верю, что человек, который находится на грани самоубийства, станет травить своего соседа. Он не мог этого сделать.

— Мог, не мог, — равнодушно пожал плечами Стас. — Все мы думаем, что не можем. Вскрытие покажет.

— Может, мне пойти с ним поговорить? — осторожно спросила Люба. — С Варягиным?

— Ты-то только не лезь в это дело! — разозлился и он. — Психолог доморощенный! Только частных сыщиц мне не хватало!

— Я тебе, между прочим, не раз помогала.

— Помогала, да. Но если ты попробуешь подойти к квартире Варягина, я тебя насильно изолирую.

— В тюрьму упрячешь?

— Надо будет, упрячу и в тюрьму. Или наручниками к батарее прикую. Не надо нам самодеятельности.

— Нам?

— Органам. Правоохранительным.

— Что ж…

Люба отвернулась к плите, старательно стала вытирать тряпочкой масляные брызги. Стас перестал жевать:

— Обиделась?

— Нет.

— Обиделась. И зря. Занимайся своим делом, милая. Плиту вот помой. Полезно. И дай мне слово, что к Варягину не пойдешь. Самое свое честное и благородное слово.

— А иначе?

— Иначе я выполню свою угрозу. Насчет наручников, которыми к батарее. Ну?

— Даю честное благородное слово, что к Варягину не пойду.

— Ну, вот и хорошо.

— А если я его нарушу?

— Не нарушишь. Ты женщина порядочная. Иди уже за стол, дырку в плите протрешь. Предупреждаю сразу: бытовые электроприборы чинить не умею.