— Куда едем?

— Все-равно.

— О, кей.

Поворот ключа. Тихое шуршание мотора. Мягкий толчок и почти неслышный шелест шин по мокрому асфальту. Он никогда не спрашивает: "Зачем звала", и за это я благодарна ему едва ли не больше, чем за все остальное. Машина петляет в узких улочках, похожих на тоннели метро, разворачивается на маленьких круглых площадях, из-за клумб с белесыми цветами в центре похожих на ватрушки с творогом. В серой хмари различаются невысокие каменные дома с острыми черепичными крышами, широкими красными трубами и круглыми чердачными окнами. Сегодня ночью Город Дождя "как бы Рига". Или "как бы Таллин". Здесь никогда не скажешь точно. Но вот мы вырываемся из перекрещенного света покосившихся фонарей и в открывшемся внезапно пустом пространстве, в сиянии огромной, желтой как холера, страшноватой луны, вырастает дурная копия Собора Парижской Богоматери. Стоит… Стоит! Это — последняя капля, переполнившая чашу, последняя соломинка, сломавшая спину верблюду, последний день Помпей, последний дюйм. Я срываюсь.

— Даяна говорит, что я «ухожу». Я ей верю.

Рей оборачивается ко мне. Машина резко виляет и тормозит. В его глазах, сменяя друг друга, мелькают: удивление, понимание, на миг (всего на миг) появляется жестокая, нечестивая радость и наконец — нешуточная тревога. "Всетаки он не идеален", — эта мысль вспыхивает, но почти тут же гаснет, не отзываясь даже легким сожалением.

— Так говорит Даяна. Она может ошибаться, — добавляю я, отлично зная, что говорю глупость.

— Даяна? Хм…

— Она же не Папа Римский.

— Но очень неплохой психолог, — отзывается Рей, — вряд ли она ошибается. Но на всякий случай надо проверить и эту возможность.