Солнце заглядывает в Город Дождя редко и ненадолго. Оно с трудом пропихивается сквозь плотные массы перисто-кучевых облаков, накрывших город как большая и лохматая овечья шапка. В такие дни случается редкое явления — город утрачивает аморфность, текучесть улиц, расплывчатость зданий, обретая, на короткое время, строгую осанку и серьезное лицо. В солнечный день здесь не принято шутить. Да и сам Город оставляет свои шуточки. Не путает в сумерках вывески маленьких магазинчиков, не ловит прохожих в запутанный клубок проходных дворов, не пугает лошадей и не подсаживает аккумуляторы машин. В дни солнца по городу бродят массы людей. Все спокойны, довольны и одиноки потому, что в такие дни как-то не принято сбиваться в компании и проводить время под крышей за бриджем или пустопорожними разговорами. А принято бродить без определенной цели, щуриться от непривычно ярких красок, всеми порами вбирать тепло и радоваться ненужности зонтов и плащей. Все лавочки обычно открыты. Чаще всего попадаются книжные, но случается забрести и к антиквару, в сувенирный киоск или в магазинчик цветочника.

Иногда, если очень повезет, здесь можно обрести сокровище. Или потерять кошелек.

На одной из стихийных ярмарок, что повырастали на улицах, как грибы, я почти налетаю на Вивиан. Быстрый взмах ресниц. Короткий возглас: "О, привет!

Как дела?", цепкий взгляд куда-то вглубь красно-желтых развалов и Вивиан, как штопор, ввинчивается в толпу: "О, гляди!"

Я гляжу, добросовестно пытаясь сообразить, чем она восторгается. На мой взгляд — ничего особенного. Женщина как женщина, только бронзовая. Страшненькая. В ответ я получаю целую лекцию об искусстве вообще и об этой статуэтке в частности.

— Красота, — убежденно говорит Вивиан, — не только форма, но и эмоциональное содержание. Ей не меньше двух сотен лет, гляди, почти совсем потемнела, однако и мысли не возникает о старости, о дряхлости. Она — юная, полная страсти, огня… И все это в простом куске металла, разве не удивительно? Тут два решения — или каждая болванка уже обладает душой, просто без подсказки нам ее не разглядеть. Или художник вкладывает в нее свою душу. Но тогда что, прости меня, остается у художника? Откуда, вообще, берется душа в металле и камне?