Мы расстаемся на перекрестке широкой центральной улицы и узкого извилистого переулка. Я могу еще долго бродить по городу "без руля и ветрил" на буксире у Вивиан и слушать ее, как слушают пророков. Или как «море» в ракушке — самозабвенно. Но она торопится и я, как тактичный человек, прощаюсь первая. Солнечный день — слишком большая роскошь, чтобы потратить его на болтовню. Я устремляюсь в переулок, где растет акация и пахнет сдобными булочками с корицей. Сомлевшие от тепла коты лежат прямо поперек тротуара — хоть бери их за хвосты и тащи куда хочешь. Пытаюсь сориентироваться по торчащим в облаках черно-золотым шпилям и отлично понимаю, что задача безнадежная. К тому же, чисто теоретическая. Никому из тех, кто более-менее соображает и в голову не придет мерить здешние расстояния на мили, ярды или еще какие лиги. Насколько, вообще, велик Город Дождя? Вопрос риторический. Насколько надо, на столько и растянется. Как резинка. С той лишь разницей, что у резинки все-таки есть предел, а Городу Дождя положить предел можешь только ты сам — сверни в сторону и ты на окраине. Д-р Эйнштейн, хоть, в принципе, и отвергает Город Дождя, но допускает, что если бы такой существовал, он был бы некой гибкой моделью мира. Вообще-то в этом есть смысл. Русский физик, чью фамилию я забыла, как только нас представили, считал, что здесь работает вариант "пятимерного пространства", — длина, ширина, высота, время, как величина изменяемая и человеческий разум, как мера обозримой вселенной. Ахинея, конечно. Никто не может знать, что такое Город Дождя.

Часа через два я уже еле таскаю ноги, и счастлива безмерно от величины и прелести открывшегося мира, и одержима навязчивой идеей — хоть умереть, лишь бы лечь, словом, состояние близкое к экстазу. Разумеется, ничем хорошим это кончиться не может. И долго продолжаться — тоже.