Он смерил тяжелым взглядом тихоню Ленгиела. Герберту в этот момент очень хотелось заехать по его самоуверенной физиономии, хотя на самом деле он и был вполне здравомыслящим человеком и серьезным студентом, а никаким не бузотером.

Фицджеральд продолжил:

– В нашем университетском городке и так всяких уродов – по самое некуда. Кому это нужно? Дождешься, что в один прекрасный день на твоем кресле рассядется паучище в два метра шириной, и тебе скажут, что это новый студиозус, прибывший с Марса…

– Не смеши! – оборвал его Ленгиел. – Марсиане не способны выдерживать земную гравитацию и влажность в течение длительного…

– Не в этом дело. Я говорю в общем смысле. И в сравнении с моими деньгами от жалких грошей этого динозавра не больше пользы, чем от марсианских…

– И еще одно, – не отступался Ленгиел. – В нашей хартии есть статья о недопустимости всякой дискриминации. А значит, мы не вправе исключать этого человека – то есть студента, я хотел сказать…

– Да всё мы вправе. – Фицджеральд подавил зевок. – В этом статье сказано о человеческих расах, а к инопланетянам она никакого отношения не имеет. У нас клуб джентльменов – слышишь! – а слово «джентльмен» означает «порядочный человек». Хитафия же, насколько могу судить, никакой не человек.

– Но принцип-то один и тот же! Почему, как ты думаешь, Атлантический Университет остается одним из немногих, где сохранились братства, подобные нашему? Потому что их члены чтят демократические традиции, им чужды снобизм и дискриминация. И сейчас…

– Чушь собачья! Никакой дискриминации не будет, если наступить на хвост неким народцам, которые, по-твоему, равны по разуму человечеству. Ты бы лучше предложил нам взять кого-нибудь из выходцев с Кришны – раз он более-менее походит на человека…

– Никаких кришнанцев нынче в Атлантический не поступало, – пробормотал Ленгиел.