И тут мы увидели нашу игрушку - она валялась метрах в двух от нас на тротуаре, разодранная в клочья, выпотрошенная, грязнея, - противно было даже прикоснуться к такой.

- Это ты, - еле слышно сказал Артем. - Ты виноват.

- Почему я? - пожал я плечами, стараясь не смотреть ему в глаза. - Сам виноват не меньше.

- Ты первый начал, - еще тише сказал Артем, и я увидел, что лицо его готово сложиться в трагическую мину, вслед за которой раздастся ужасающий рев, и, конечно, упреки родителей, и, конечно, обоюдная вражда до конца вечера - этого еще не хватало!

И тогда я решился на самый крайний, убийственный шаг.

- Послушай-ка, - сказал я как можно спокойнее, - в ведь не было никакого венерянина.

Глаза у Артема широко раскрылись, губы вытянулись в дудочку, будто хотел он свистнуть, хотя свистеть никогда и не умел...

- Врешь, - произнес он трагическим шепотом. - Я сам видел.

- Ха, - сказал я, презрительно сплюнув на тротуар, - что ты видел?

- Все: и ракету, и венерянина, и как он мишку в руки брал. И ребята тоже видели.

- Ха, - повторил я снова, еще громче. - Ничего этого не было. Мы играли, понимаешь? Это была только игра! А ты в нее, дурачок, и поверил.

- Ну и что? - насупился Артем. - Что из этого? Ты сам тоже поверил. А теперь смеешься. Ты свинья последняя, Борис. Так нечестно, нечестно!..

- Не валяй дурака, - разозлился я. - А обманывать себя и думать, что все это правда, по-твоему, честно?

- Отдай медведя! - вдруг заорал Артем так, что стал пунцовым до кончиков ушей.

- Бери, - пожал я плечами. - Пожалуйста. Вон - валяется.

Артем встал на четвереньки и начал подбирать клочья от медведя, и собрал все до последнего лоскутка, а я стоял над ним, и мне, право же, было смешно - что вы хотите, я был старше на целых три года и кое-что смыслил в жизни...

Артем сгреб в охапку остатки игрушки и поднялся с тротуара.