В подъезде звучали четкие, размеренные шаги. Они поднимались. Шурка отошел от люка и присоединился к нам по другую сторону провала, картинно зацепив большие пальцы рук за карманы джинсов. На лице Киры блуждала отрешенная, прямо таки неземная улыбка. Юлька нервно кусала губы, и я видела, что она даже кожицу с них по клочку сдирает зубами. Лешка ухмылялся. Анька рассеянно потирала нос согнутым указательным пальцем, и на нем была красная полоска — у Аньки часто скакало давление и когда она волновалась, то у нее порой шла носом кровь. Витька стоял очень прямо, словно на торжественной линейке, заложив руки за спину, и рассеянно смотрел на цветы. У Женьки было такое лицо, словно он только что проснулся, одной рукой он держал трубку, другой — стаканчик с недопитым вином. Людка переступала с ноги на ногу и, хотя на ее лице было жадное любопытство и предвкушение, было видно, что она тоже нервничает. Я была среди них и в то же время точно видела всех нас со стороны. У всех были такие разные и одинаковые лица. Родильный дом зла — не взрослые люди, нет. Зло рождается в детях и подростках — вот его излюбленная колыбель. С нас тогда можно было писать картину для учебника по злу. Мы смотрели на люк. Мы ждали, и ожидание дрожало на чердаке, как натянутая ловчая сеть.

Глухо звякнула внизу лестница — кто-то поднимался. У Ани раскрылся рот. Шурка вцепился зубами себе в кулак и сморщил лицо, пытаясь подавить смех.

Из люка показалась рука. Она ухватилась за каменный обвод, и в следующую секунду на чердак вылез Ромка. Он вскользь посмотрел на цветы, на нас, и я заметила на его красивом лице легкий испуг — очевидно, он только сейчас начал понимать, что все задуманное Кирой гораздо серьезней, чем жвачка на стуле. Он повернулся к люку, протянул руку и помог вылезти Лере.

На ней было простенькое клетчатое платье, доходившее до середины костлявых коленей. Огненные волосы распущены — впервые я видела ее с распущенными волосами.