Варе было тринадцать, когда тогдашний скважник, дядя Толий, высокий весёлый мужчина с бойкими чёрными глазами, ушёл за зверобоем для мучающегося с больной печенью деда Виха — и не вернулся.

Дядька Савка, лекарь, готовящий из трав настойки и припарки, согнал к скважине всех непроверенных парней и даже совсем маленьких мальчишек и по одному загонял их в валяющуюся на окраине поселка огромную каменную трубу, оставшуюся здесь с незапамятных времён. Один за другим, ребята выходили из другого конца трубы; ни у одного не нашлось способности пройти в находящуюся внутри невидимую скважину. И тогда дядька Савка, тяжело вздыхая и качая головой, вспомнил о Варе.

— Вот наградил меня господь бог на старости лет! Ох, чует моё сердце, быть беде. Ничего из этого хорошего не выйдет. Девчонка-скважница, а! Бесстыдство и безобразие — вот что это такое.

— Дядька Савка, да какие старости лет? — весело отмахивалась Варя, пропуская мимо ушей незаслуженное обвинение в бесстыдстве и радуясь, что её редкая способность к скважничеству не останется невостребованной. — Ты чего себя в старцы прежде времени записываешь?

Лекарю и впрямь было ещё далеко до преклонного возраста. Ясный взгляд, редкая, почти незаметная седина в волосах, крепкие плечи, уверенные движения рук — он казался мужчиной в самом расцвете сил. Пока сидел. А когда вставал… Недуг, уже давно поселившийся в его ногах и поначалу досаждавший ему совсем немного, со временем стал сильнее, и теперь дядька Савка едва передвигался. В надежде его исцелить, прежние скважники из своих вылазок приносили самые разные травы, как известные, так и те, описания которых не находилось даже в пухлой книге лекаря, но всё без толку.

Вынужденная неподвижность и смирение с тем, что его недуг неизлечим, не прибавляли дядьке Савке благодушия.

— Из девчонки-скважницы ничего хорошего не выйдет. Тем более из такой молодой, как ты. У вас, вертихвосток, умишко ни на чём и задержаться не может. Поспорить могу, никогда ты осокорь от гулявника не отличишь.