Прервется!

Аверин заерзал на стуле. Выходит, Швец волей-неволей вернется, и можно будет выключить мнемовизор и никогда, ни под каким видом не подпускать этого исписавшегося писаку к аппарату!

...Около четырех все стало ясно. Рука закрыла тетрадь, за окном в

слабом утреннем свете ползли троллейбусы, и люди с сумками спешили

на рынок - и экран подернулся слепым тусклым серебром. Аверин катапультировался со стула, подбежал к Швецу - тот полулежал в прежней позе, рукава свитера были сдвинуты до локтей и на коже краснели точки инъекций, - подскочил к стенду, готовый выключить все, что можно, посмотрел на экран - и у него опустились руки.

На подоконнике продолжала стоять белая кастрюля, продолжала гореть лампа под потолком, и вновь покачивалась нога в старом тапке. Ручка коснулась листа - и медленно потянулась по бумаге вереница букв, складываясь в слова...

Круг замкнулся. Всему суждено повторяться до тех пор, пока энергия будет питать аппарат.

Потом все шло несколько суетливо, несколько бестолково и не очень запомнилось Аверину. Возможно, он просто устал после бессонной ночи, потому что бессонная ночь в тридцать девять совсем не то, что бессонная ночь в семнадцать. Спозаранку в рабочий зал прибыл разбуженный телефонным звонком Аверина зам со свитой (директор был в отпуске), потом входили и выходили какие-то люди, и еще, и еще, суетились возле

Швеца и возле экрана, и возле стенда, и возле Аверина суетились, и

Аверин терпеливо и покорно всем все объяснял, и, кажется, опять над Швецом хлопотали врачи, а потом кто-то предложил Аверину пойти домой и отдохнуть. Но Аверин не пошел и до самого вечера смотрел на экран, где все ему было уже знакомо-презнакомо, и писал какие-то объяснительные, и отвечал на звонки, и слушал всякие распоряжения и разнообразные суждения, и пытался спорить...